Холод [litres] - Элизабет Бир

И это был не худший из тех случаев, когда он подвел свою дочь.

«Нет», – решил он, а затем подумал, станет ли эта мысль последней в его жизни. Он не мог утверждать, что она не вправе его судить.

♦ ♦ ♦

– Какое преступление он совершил, чтобы заслужить подобное наказание? – задумчиво произнес Мэллори – голос из тишины и прохладной темноты, которая окружила Тристена.

– Самое подлое убийство родича, – ответил Тристен и открыл глаза, чтобы увидеть склонившегося над собой призрачного ангела. – Виновен, конечно. Не тупи.

Самаэль резко отстранился, и это было весьма кстати, потому что иначе Тристен, поднимаясь, прошел бы сквозь него. Вместо этого он оказался нос к носу с ангелом; поле зрения Тристена заполнили точки и кусочки, но затем ангел отступил, а Тристен приподнялся. Он окинул взглядом свою белую броню, заметил те места, где ее запачкали парные дырочки, вокруг которых были синие разводы. Со временем они затянутся. Колония об этом позаботится, и броня будет как новая.

В отличие от Тристена.

– Где Доркас? – Тристен сел на корточки, почувствовал, как ноги закачались под ним, а затем встал. Он совсем не шатался, и это его удивило. Он ощущал себя чистым, сильным и слегка истощенным, словно от голода. Настороженным и готовым выйти на охоту.

Очистившийся. Вот слово, которое он пытался найти.

Самаэль поднялся рядом с ним, словно столб дыма.

– Она где-то там.

Горький изгиб губ ангела сказал обо всем без слов. Самаэль знал, какая из фигур в грубой одежде – она, он точно это знал. Однако из вежливости он будет притворяться, что не знает, – до тех пор, пока Тристен не даст прямой приказ отказаться от этой вежливости.

Жест Самаэля привлек взгляд Тристена к Мэллори и Гэвину; они стояли рядом со столбом и, очевидно, ушли в себя.

– Они не пошли дальше?

– Они решили, что им нужны вы, – ответил Самаэль, пожимая плечами.

– Возможно, они меня не получат. Кажется, меня осудили за преступления против человечности.

– У вас суровый судья, – сказал Самаэль. – И тяжелая жизнь. Пойдемте, я провожу вас на эшафот.

Тристен шутил лишь отчасти. Выражение лица Самаэля намекало на то, что ангел эту шутку поддержал. Тристен подумал, что у них на двоих одно целое чувство юмора. Как бы то ни было, они вместе пошли к группе из трех-четырех фермеров, которые стояли у стены павильона.

Ощущение легкости, того, что Тристен состоит из чего-то сухого и сильного, не покидало его. Более того, оно усиливалось, словно почва под ногами сама толкала его вперед.

– Доркас, – сказал Тристен. Она повернулась к нему и сбросила с головы капюшон; он посмотрел, как темно-янтарные пряди обрамляют ее лицо. – Свою часть сделки я исполнил.

Ее рот забавно скривился; сейчас она была совсем не похожа на его дочь. Тристен не мог понять, выражало ли лицо Доркас облегчение, похвалу или что-то еще, но довольно быстро оно снова стало бесстрастным.

– Вижу. И каков вердикт, принц Тристен?

– Виновен, – ответил он. – Ты знала, что так и будет. Виновен в убийстве родича – по неосторожности и легкомыслию. Виновен в трусости и в том, что не защитил все, что должно было быть для меня святым. И я точно виновен в смерти моей жены и дочери.

Хотя Тристен предполагал, что именно этот ответ она хотела услышать, его слова, похоже, ее не удовлетворили.

– И все-таки ты стоишь передо мной. Значит, правосудие не свершилось?

Он вспомнил тьму, влажное тепло, ослепляющую, бесконечную аммиачную вонь и сжал влажные кулаки.

– Смерть – не единственный вид правосудия. Я заплатил за свои грехи до того, как ты встретила меня, Повелительница эдемцев. Страшные дела, которые я совершил, мне прекрасно известны. И я давно научился жить с ними, что еще сложнее.

Судя по тому, как Доркас смотрела свысока на Тристена, он подумал, что она будет возражать. Он приготовился к тому, что она нарушит свое слово, и к бойне, которая должна за этим последовать.

Но Доркас наконец втянула в себя воздух и вздохнула, а затем скрестила руки на груди.

– Этого будет достаточно, – сказала она, – хотя результат и не принес мне удовлетворения.

Тристен почувствовал, что за спиной у него стоят Мэллори и Гэвин. Присутствия Самаэля он не ощущал, но он не мог себе представить, что ангела рядом нет. Это придало ему сил.

– Ты знаешь, что Спэрроу Конн, чей облик ты носишь, была моей дочерью.

Доркас кивнула.

– Да, ты об этом намекнул.

Он позволил пальцам сжать навершие «Веселья», но не схватился за рукоять и не начал выхватывать меч. Прохладный прочный полимер рукояти успокаивал. Тристен мог представить себе, как его пальцы утопают в эфесе, как меч становится продолжением его руки.

Когда-то это его бы утешило. Раньше он с удовольствием достал бы меч. Он мечтал бы о кровопролитии, о доблести и подвигах, о песне битвы в его нервах.

Но тот человек уже умер, и Тристен вдруг испытал шок, поняв, что совсем не скучает по тому ублюдку.

Сознание меча зашевелилось, он прижался к ладони Тристена, словно любопытный кот. Меч был голоден – в том смысле, как голодны все клинки. Но это не означало, что Тристен должен его кормить.

Тристен сказал:

– Если ты – не она, то почему так мечтаешь отомстить за нее?

– Твое неправильное руководство привело ее к смерти, – ответила Доркас и заговорила тише. – А ее смерть привела к тому, что я живу в этой оболочке далеко от объятий Матери Геи, и это бремя, от которого я бы с радостью избавилась. Что ты ответишь на это, Тристен Конн?

– Я подвел тебя, – сказал Тристен и удивился, что сильная боль в его груди вызвана не стыдом или унижением, но простым горем. «Для смерти эго требуется пятьсот лет», – подумал он и удивленно покачал головой. – Подвел тебя как отец, как соратник и как старший член Дома Власти.

– Это была не я…

– Не важно. – А может, в том человеке, который прервал ее, все-таки осталось немного от того мужчины, которым он был раньше. Но даже от сброшенной кожи остается отпечаток. – Если ты – не она, то я – не он. И поскольку ты уже решила, что я должен ответить за свои преступления против нее, то, клянусь богом, ты выслушаешь мой ответ.

Это заставило ее подняться, и трое или четверо возвращенцев поспешили встать рядом с ней